Слава Богу за все

          О сталинских лагерях писали много. До обыденности. Нет, обыденным это никогда не станет, но ужасаться перестаешь. Или ужасаешься, но как-то вяло - все равно, не привыкать же. И даже думаешь: "Да ну, не буду читать. Опять страшилки".
           И вот открываешь книгу, и видишь, что она написана просто, без истерики, даже деловито написано. Начинаешь читать. А в голове держишь, что это - почти автобиография, хотя главная героиня - лицо вымышленное. И так все просто, и когда мир героини рушится, это тоже происходит очень просто, как мелкие неприятности. А потом... Потом приходит письмо - и оно написано очень просто, и никаких ужасов там нет, только одно предложение из текста: "Мамочка, меня бил следователь Ершов и топтал ногами, и теперь я на одно ухо плохо слышу". И вот это так замораживает твои чувства, словно ты до этого ничего не слышала, не читала, не знала. Сидишь и думаешь: "Как это? Как?"
          Лидия Чуковская писала свои "Софью Петровну"  и "Спуск под воду" в  40-х. Когда еще никто ничего не знал. Когда про "десять лет без права переписки" считали - ну, это такие особые лагеря. Ну, и оттуда возвращаются. Все-таки жив.
          И она так считала о репрессированном муже. А потом ей кто-то объяснил. Наверное, так, как она об этом написала.
          " Торопливо и жестко, боясь причинить мне боль, и жесткостью одолевая эту боязнь, Билибин объяснил - каким-то даже деловитым голосом, - что я неверно представляю себе Алешин конец. Его никуда не везли, ему не угрожали ни теплушки, ни собаки. Все кончилось гораздо раньше. По мнению Николая Александровича, "десять лет без права переписки" - это просто условное наименование расстрела. Чтобы не произносить у окошечка слишком часто "расстрелян", "расстрелян" и чтобы в очереди не поднимался плач".
          Она писала об этом, когда ужас осознания только пришел. Когда он еще не осмыслился, не притерся, даже, может быть, не был оплакан. Еще нет горечи от того, что уже ничего не изменишь. Это только момент накапливания. Вероятно, самый тяжелый. И вот именно этот момент с документальной точностью передает Лидия Чуковская. Как будто читаешь об этом в первый раз, как будто узнала вот только что...
            И от этой простоты и внезапности упираешься лбом в бесовскую дикость этого времени. Так безнадежно, так отчаянно, но тут приходит на память: "Сей род изгоняется постом и молитвой". И - нет безнадежности, нет отчаяния. Выход есть.

          

</lj-embed>

          
           По Молдавии бродит призраком мое детство, пачкает пальцы грецким орехом, собирает в букет кленовые листья, купается в родниковой воде и пугает в лесах оленей.
           Люди теряли и больше, чем я. Кто-то терял родовые поместья, города, и даже страны. Даррел потерял целый остров своего детства. А я - только маленький домик на краю водопада, шумящее лесом ущелье, и мельницу с огромным деревянным колесом...
           Так со многими случалось - пришли чужие люди, снесли маленький домик, построили себе домище, заточили водопад в бетонное кольцо - мешал спать. (В детстве засыпаешь в маленьком домике, а за окном будто ливень идет - в нескольких метрах шумит вода). Сняли у мельницы большое деревянное колесо, повесили декоративное, из аллюминия. Вытащили старые каменные жернова, устроили внутри ресторан.
           Но детство мое ходит вокруг неслышно, выглядывает из окон маленького домика, ныряет в родниковые струи, сидит на каменных жерновах в тишине заброшенной мельницы - смотрит, как ласточки на окнах кормят птенцов. Забирается на ветки высоких яблонь в саду таком древнем, что никто уже и не помнит, чей это сад. Спускается по родниковым порогам вниз - к самому Днестру, срывая по дороге кизил и терн. Незаметной тропинкой ходит мое детство - высоко на холм поднимается тропинка, петляя среди леса, который срубили. 
           Детство мое! оставайся там, на холме, среди запахов трав и журчанья сверчков. То, что внизу - это другое пространство и время.

  

           Дорогая моя девочка!
           Пусть ты не сможешь понять то, что я скажу тебе сейчас – я все же это скажу. Пусть это закатится в уголок твоей памяти – и появится, может быть, в нужный момент.
           Ты думаешь, что все это – жизнь. Ты похожа на лодку, попавшую в штормящее море. Лодку то бросает к небу, то увлекает на дно, волны сменяют друг друга, и это так опасно, но – так захватывающе! О, да – лодка движется каждую секунду своего существования, но разве она живет? Жизнь – выйти в спокойное море рано утром, и вернуться к обеду с уловом. В этом есть смысл, а болтаться с волны на волну – бессмысленно. В лучше случае тебя прибьет к берегу изрядно потрепанной, в худшем… не прибьет.
          Ты пишешь свой портрет мелкими штрихами, отходишь на шаг, придирчиво рассматриваешь, оглядываешься на зрителей – им нравится? Поэтому тебе нужна эта буря – понять и написать тишину сложнее. Добавляешь еще мазок, еще акцент – я вот такая, такая! Просто ты еще не знаешь – какая ты, и пытаешься это узнать, и всматриваешься в свой автопортрет едва ли не более жадно, чем все твои зрители. Настанет день, и эти напластования красок тебя утомят, и вот тогда из-под них покажется твое настоящее «я». Прекрасное – такое, каким я его знаю. Но этот день настанет нескоро. А пока - не относись слишком серьезно к тому, что происходит сейчас. Все, что в настоящий момент кажется важным - только декорации, которые ты сама выстраиваешь. Настоящая жизнь - за ними.

          И пусть ты со всем этим не согласна – это правда.

         Самые лучшие сказочники жили, живут и будут жить в Скандинавии. Во-первых, Ганс Христиан Андерсен - Дания. Туве Янссон - Финляндия, хотя писала на шведском. Астрид Линдгрен - Швеция. И если Андерсен - гений, христианин, и от его сказок захватывает дух; Янссон - просто невероятно уютная и добрая; то о Линдгрен стоит сказать особо.
         Кто-то из ее биографов написал, что у Линдгрен нет хороших и плохих детей. Они - просто дети, какими бывают в жизни. Но вот мои знакомые многодетные родители были недовольны, когда их чадам попала в руки книга про Пеппи Длинныйчулок. Они посчитали, что это негативный пример для подражания. Пришлось проводить среди чад разъяснительную работу. Дети оказались понятливыми, поэтому сейчас уже без помех перечитывают Пеппи примерно в восьмой раз.
         Но вот еще круче пример! Книга "Братья Львиное сердце". Я прочитала ее в тридцать четыре года и тупо зависла над последней страницей. Как ни крути, выходит, что знаменитая сказочница рекламирует детские самоубийства. Спрыгнем с этой скалы, - говорит брат брату, - и попадем в чудесную страну. Сначала чуть-чуть больно, а потом сразу свет. И братья прыгают. И видят свет. Конец.
         Хорошо, что я в свои тридцать четыре года уже понимала, что к чему. А если бы я прочитала эту книгу в 12? В наше советское атеистическое время? Я была девочкой романтичной, мечтала о лучшем мире. И я понимаю, почему книги Астрид Линдгрен запрещали. Почти в каждой из этих книг заложен подсознательный протест, бунт. А подростки и так настроены бунтарски, зачем эти настроения еще подогревать?
         В юности Линдгрен, воспитанная в семье с традиционными ценностями, родила внебрачного ребенка. От нее отказался ее отец, отец ребенка был неизвестен. Мать-одиночка пошла работать секретаршей, и вышла замуж за своего престарелого босса, которого не любила, но надо же как-то выживать. И когда я об этом узнала, все встало на свои места. Плевала я на ваши традиционные ценности, - говорит Линдгрен. - У меня свои есть.
          И вот встает во весь горизонт вопрос о совместимости гения и злодейства. Ну, не злодейства, а так. И вот - они совместимы. Я с упоением читаю все произведения Линдгрен. Но детям можно давать эти книги только в присутствии взрослых. Потому что - негативный пример. Как ни крути. Нельзя себя вести, как Карлсон. Девочка не может жить одна, как Пеппи. И тем более уйти из дома и жить в одной пещере с мальчиком, как Ронья. А прыгать со скалы - это и вовсе чудовищная глупость, потому что никакого света за этим не последует. Андерсен хоть и был сказочником, но у него все - правда. Астрид Линдгрен гениально врет. И в этом нужно отдавать себе (и детям) отчет. И тогда ее все-таки можно читать.
         А если бы она была христианкой, как Андерсен, что бы она написала тогда??
         

         

По вечерам над лужайкой перед домом летают совы.
       Ночью на березе поет малиновка – не хуже, чем соловьи, у которых переняла эстафету. Соловьи – июньские, малиновка - июльская. Ради малиновки хочется спать с открытыми окнами – но от реки веет прохладой.
       Ранним утром над рекой стоит туман. Мы – на холме, река ниже, и кажется, что мы – над облаками.
       Утром мы завтракаем на веранде. Пахнет деревом и травами. Дети мажут пшеничные тосты абрикосовым джемом – слой джема толще, чем хлеб – а после завтрака ничтоже сумняшеся еще требуют законную конфету. Вместо привычного чая с молоком пью чай с чабрецом – Петровский пост.
       Днем в лесу за рекой кукушка обещает нам многолетие – всем вместе и каждому в отдельности. Дети бегают с фотоаппаратом по лугу и снимают макропланы. Бабочки, пчелы, кузнечики, клевер, ромашки… Однажды утром проснулись – а луг лиловый от колокольчиков. В зеленых бутонах иван-чая уже розовеют язычки. Он придет на смену. Я мечтала о лиловом букете, вошла в колокольчиковый лес, и – не смогла сорвать ни одного цветка. Прекрасны. Рука не поднимается. Утолила желание макропланами.
        Вечером по дороге на бадминтон мы собираем землянику. И по дороге на речку мы собираем землянику. И просто на любой тропинке мы собираем землянику. Розовые ягоды – обычные, кислые, а в красных, спелых, - сладость и волшебство.
        А во время ужина солнце садится, и свечи на столе сначала растворяются в нем, потом вдруг вспыхивают оранжевым светом, а потом становятся центром всего. Стемнело. Прохладно. Но мы сидим на веранде.
        А потом разгорится костер, и дети будут играть в Снегурочку, и никто из них не растает, а напротив – все будут счастливы. И ничего, что полночь, - еще успеют выспаться.
        Перед сном еще раз выхожу на веранду – полить цветы в подвесных корзинках. На березе заливается малиновка. Я в пижаме, от реки тянет холодом, но я стою с кофейником, который использую вместо лейки, и слушаю, слушаю, слушаю…

Господи! Благодарю Тебя за то, что я живу эту жизнь.  
 

 

      Общаюсь с молодыми, двадцатилетними девочками.
      Слушаю их, и не верю своим ушам.
      Это же я несла этот бред!
      Это же я наступала на эти грабли!
      Это же меня так крутило, мучило, корёжило, это я так выламывалась, царапалась, кривлялась!
      Мне казалось, на такую-то дурость больше никто не способен. Ой, нет, откуда ни возьмись - целый эшелон способных. Вот вам мой опыт! Мои мозги! Мои знания! Нет! - думают, так, как с ними, больше ни с кем не было.
      В двадцать лет не живут умом. В двадцать лет живут - нет, не сердцем - ощущениями. Чтобы поджилки тряслись, чтобы мурашки по коже, чтобы в животе замирало. Как с американских горок - ввуух! А внизу... Дурочки, вы же не знаете, что там внизу...
       Молодость - опасный аттракцион.

        Время от времени захожу на сайт inosmi.ru. Читаю там статьи о России, которые публикуют иностранные средства массовой информации. И каждый раз удивляюсь, что мир Россию ненавидит! Все не привыкну. По любому поводу, хоть стоящему, хоть нестоящему, но - укуси Россию. "Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, поэтому ненавидит вас мир". Ин. 15, 19.
         Из последнего. Не угодила Россия миру запретом парада гомосексуалистов. Ах! Ох! Права человека! Попрали! Кричат страны, именующие себя христианскими. Если не ошибаюсь, у них даже в Конституциях записано, что их законы основаны на христианской морали. Безусловно, христианство предоставляет человеку свободу. В том числе и свободу грешить. И, наверное, грешный человек захочет отстоять свой образ жизни - например, устроив парад своих страстей. Это его право. А у других людей есть право этот парад запретить. Они в этом тоже абсолютно свободны. Мы не хотим любоваться чужими пороками, нам это неприятно, и не надо это наше право попирать.
         Но страны, именующие себя христианскими, уже давно живут по другим понятиям. И в скором времени мир, вероятно, порадует себя открытием памятника жертвам Содома и Гоморры. Уж не знаю, в какой стране это произойдет. Но совершенно точно - не в России.

    
        В советское время журналисты были героями. Как космонавты. Они тоже могли проникнуть в то пространство, которое было недоступно обычным людям. Они знали то, чего не знали обычные люди. В общем, загадочная профессия была. И в кино на журналистов и космонавтов было одинаково интересно смотреть.
        Сегодня слово "журналист" стало практически ругательством. Если в сериале-фильме-спектакле появляется журналист, он обязательно 1. плохо воспитан, 2. не в меру любопытен, 3. врет, как дышит. И разве предъявишь претензии создателям сериалов-фильмов-спектаклей? Нет. Не предъявишь. Жизнь утверждает, что они правы.
         Снимаю документальный фильм об известном актере. К его юбилею. Не для НТВ - для Первого канала. Пишу сценарий. Продюсер говорит: "Это не интересно. А когда он начал жить со своей любовницей как мужчина с женщиной? При каких обстоятельствах это произошло?" Я говорю: "Я об этом ничего не знаю". А продюсер: "А ты съезди на интервью и спроси!" Во-первых, я такие вопросы даже близким людям не задаю. Во-вторых, это фильм к юбилею! А в-третьих, не надоело еще обсуждать на всю страну чужие пороки? Но Первому каналу ничего не докажешь. И теперь я безработный журналист. И уже сомневаюсь - журналист ли я?
        О чем думают уважаемые господа, которые занимаются эфирной политикой телеканалов? Ну, кроме прибыли? А если они думают только о ней, пусть сменят сферу деятельности. Казино или публичный дом подойдут идеально.
         Увы, ни один публичный дом не даст такой прибыли, как федеральный телеканал. И посему мозги сограждан обречены на вымирание. А журналисты в творениях коллег будут становится все более монструозными. Я поступлю, как крыса. Я покину этот корабль.
        

         Сегодня венчались мальчик и девочка. Жених был тих, как агнец. Невеста стояла с торжествующей улыбкой. А ведь должно быть наоборот?
         Ему - 18. Ей - 17. Я успокаивала себя чьим-то изречением: "Если попадется хорошая жена - станешь счастливым. Если попадется плохая жена - станешь философом". За свадебным столом невеста подсела к одноклассникам - они еще не закончили школу! - и радостно заявила: "Я вышла замуж вам назло! Вы не верили, что я выйду замуж, а я вышла, ха-ха!" Мы договорились считать, что она нервничает. Ведь и Николай II в день свадьбы записал в дневнике: "Завалились спать рано". И это - о любимой Аликс, и при том, что был трепетным юношей... "Завалились спать рано". Ясно - нервничал. Надеюсь, и эта циничная семнадцатилетняя невеста просто прикрывала цинизмом девичий трепет. Иначе молодой муж очень скоро станет философом.